Возраст отчаяния

Начинать необходимо с того, что российских шокируют даже просто нагие термы, куда все прогуливаются без трусов.

Ну, беспристрастно: ничего такового ни в мужских, ни в дамских письках нет, чтоб прямо в обморок падать. Понятно, что врубается неумеренное чувство стыда, отлично приправленное подавленными желаниями, бла-бла-бла, спросите хоть какого психолога.

Но дело не в этом, и речь не о стыде. А об омерзении.

Чуть люди, с трудом прикрывая возбуждение ханжеством, представляют для себя этот нагой бадехауз, как здесь же их осеняет, что никакого фейсконтроля там нет — и хоть какой человек, хоть какого возраста возможно окажется и в бане, и на нагом пляже, и даже в секс-клубе. Даже старик. Даже восьмидесяти лет.

А в Германии, к примеру, старики энергичные. Их много всюду: и в термах, и на пляжах, и в клубах.

Центр Берлина, «Европа-центр», на крыше — бассейн, поляна. Приходит пара лет семидесяти, они очень смуглые (немцы жарятся на солнце почище итальянцев), кожа в маленькую складку, у него причиндалы до колен висят. Ты на их смотришь и вдруг вспоминаешь клочки дискуссий и выражение лиц твоих российских знакомых, которые считают старость уродством.

— Фу, какая мерзость, обвисшие...

— А что будет с татуировкой через 30 лет?..

— Глядеть тошно...

В секс-клубах можно узреть людей очень различного возраста. При этом те, кому за шестьдесят, смотрятся даже более модно, чем юные. Седоватый мужик в темных шортах и белоснежном галстуке-бабочке на нагом торсе. Он, кстати, в хорошей форме — здесь вообщем принято смотреть за собой, ходить в спортзал, бегать, плавать.

А к моему другу в Москве в самых обыденных клубах подходят, спрашивают, сколько ему лет, восхищаются, что в 50 девять он не дремлет ночкой, а пляшет, забавляется.

В любом клубе где угодно, от Берлина до Лондона, ты узреешь людей старше пятидесяти. На концертах, просто на танцах, в барах с музыкой либо без нее.

Тут другое представление о возрасте активности. Если кому-то охото в 70 лет пойти на фестиваль и услышать Arctic Monkeys либо испить в баре Mobel Olaf, на него не будут глядеть как на чудо чудное.

Всюду, не считая Москвы. Здесь какая-то возрастная самоцензура. Если для тебя 40 лет, ты уже быстрее торчишь в ресторане «Дом 12», чем в клубе «Родня».

У нас, как у многих развивающихся государств, нет культуры возраста.

Больше всего унижений достается, естественно, дамам — это красивое оскорбление «молодится».

На берлинском пляже я увидела даму с ребенком. Непонятного возраста. От пятидесяти до шестидесяти. Смотрелась она отлично. Накачанное тело, татуировка на всю руку, отменная стрижка, белоснежный купальник. Но она смотрелась классно не в том смысле, что смотрелась молодо. И неопределенность ее возраста была не в том, что она издалека могла сойти за двадцатипятилетнюю. А в том, что она была очень элегантной, и ей, судя по всему, в голову не приходило ухаживать за собой так, как это делают истерические девицы, которые плотно посиживают на ботоксе и мезотерапии. Позже оказалось, что это лесбийская семья — пришла ее партнерша.

Эта дама точно не «молодилась», но ее стиль ничем не отличался от стиля людей, которым нет 30.

В Европе на улицах замечаешь куда больше старых дам с открытыми руками. В естественных морщинах на лице — и при всем этом с пирсингом и панковскими прическами. Многие открывают ноги, не смущаясь уже сухой кожи. Все знают Патрисию Филд, стилиста «Секса в большенном городе», и никак не могут совладать с тем, что в 70 четыре она носит юбки, которые чуть прикрывают трусы.

Дело в том, что в развитом мире уже нет этой привычки испытывать омерзение к старости. К старенькым телам. К старенькым оголенным половым признакам.

В Москве девицы массами паникуют уже в 20 восемь, если у их вокруг глаз морщинки. Бегут к докторам, приобретают дорогие возрастные кремы. У нас это большая промышленность дамских страданий — борьба со старением, нередко надуманным.

Но главное, что, переходя из одной возрастной группы в другую (ну, там 21–28, 29–35), люди меняют свою жизнь. И происходит это по дефлоту: они просто сбавляют темп, смущяются идти на танцы либо прыгать на выступлении Muse. «Я очень стар для этого».

Даже в спортивных залах не видно пенсионеров. А в той же Германии в любом спортклубе их хорошая половина. У людей не теряется энтузиазм к жизни и к собственному телу. В танцевальных клубах (тех, где обучаются, к примеру, танго) сильно много людей за шестьдесят. Они активны. Они занимаются спортом, сексом, внемлют музыку, услаждаются собой.

Моя берлинская подруга практически семидесяти лет может так зажечь, с танцами чуть не на столах, что знакомые лет сорока из Москвы не идут с ней ни в какое сопоставление.

Слово «молодежный» там издавна пропало из лексикона. Ему нечего больше определять. Ни стиль, ни места, ни журнальчики.

Это исключительно в Рф можно услышать, что какие-то тряпки больше подходят юный девице. Либо что мужик «молодится» — это если он носит что-то чуток наименее формальное, чем традиционный костюмчик.

Тут будто бы нарочно кастрируют возраст активности, выгоняют «стариков» за черту тех развлечений, которых достойны только молодые и свежайшие. Им «противно смотреть» на людей, которые всего только состарились. Либо стареют.

Забавно. Тот момент, когда катастрофа смотрится как фарс. В смысле, что ужас «старости» (это лет 30 5, наверняка) делает людей несуразными. В наши деньки.

Старость может быть беспомощной либо немощной только тогда, когда общество вынуждает человека чувствовать себя конкретно так.

В Москве у меня есть знакомые, которые в какое-то время брали одежку впрок. Дескать, на данный момент есть средства, а позже старость и упадок, пусть будет, не достаточно ли что.

Один компаньон всегда спрашивает, смотрится ли он молодее собственных лет. Ему 50 5. Я даже не знаю, что ответить. Он смотрится отлично. Он испускает энергию. Я не понимаю, смотрится он на собственный возраст либо нет. Так как совершенно не ясно, как должны смотреться люди за 50. Да как угодно. Как и в